- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

Анастасии Парфеновой

Колыбельная на три такта

Возвращает меня назад,

На родную мою Итаку,

В мой покинутый Ленинград…

Александр Городницкий

Врубишь ящик - там горилла про духовность говорит…

Евгений Лукин

Пролог

Ты вернулся! Вернулся и смотришь на сияющую, невозможно синюю Неву, а та уносит в залив последние одинокие льдины, уносит зиму, помнить о которой сейчас преступление. Ты и не помнишь, хоть знаешь и о зиме, и о неизбежной дороге, что начнется вот на этой самой набережной, и, если очередной раз повезет, здесь же и закончится. Все пути ведут или к смерти, или к Неве, а значит, еще и к любви. Как же не улыбнуться, не отдать честь Ростральным колоннам, над которыми горят негасимые огни, не давая сбиться с пути, забыть, предать, отступиться.

Уходят, чтобы вернуться, сделав то, что кроме тебя не сделать никому, а возвращаются взглянуть в глаза радости и увериться: ты нужен и тебе нужны. Наша сила в том, что мы оставляем за спиной, наша слабость в умении забывать, но разве забудешь это небо с горящим в нем золотом, эту медленную воду, этот мрамор и эту сирень? Не забудешь, а значит, мы непобедимы и почти бессмертны…

Подъехали машины, выпустили людей с цветами и шампанским. Свадьба… И хорошо, пусть будут свадьбы и дети. Пусть будет жизнь.

- Ой, а вы нас не сфоткаете?

Девчонка с черными губами и черными квадратными ногтями. Когда-нибудь станет красавицей… Если сумеет вобрать в себя свет и тени, сирень и снег, если поймет. Если улетит от того, кто сейчас с ней и кому не место на этих берегах.

- Извольте.

Остановить мгновенье, остановить свое счастье, поделиться - не жалко, ведь он вернулся. Его ждут, его очень ждут, а впереди лишь миг длиной в несколько дней, но как же это лучше часа, растянувшегося в ненужную вечность.

- Ой, спасибо!

- Пожалуйста. Не забудьте…

- Че?

- Этот день не забудьте: Петропавловку, весну, огни над колоннами.

- Ой, точно зажгли! Праздник, да?

- Конечно, праздник.

Вечный праздник по имени жизнь, и немного последнего льда. Залогом будущего лета, залогом белой ночи, которая давно стала твоей душой. Ты вернулся. Ты скоро уйдешь…

Доктор исторических наук Шульцов, успешно сдав с рук на руки начальству дорогих заокеанских коллег, веселился, как студент-прогульщик, и было с чего - дорогие заокеанские коллеги оказались столь вежливы, что заранее выяснили: актуальный Санкт-Петербург и Ленинград один и тот же город, и в нем имеется река Neva. По дороге из Пулкова американцы интересовались, не Neva ли это, четырежды. Первый раз на Обводном, последний - на Мойке. Когда машина въехала на Дворцовый мост, раскованные, как и положено представителям западной цивилизации, гости даже не замолчали - замолкли, умилив не только Шульцова, но и очередной раз выручившего его с машиной Гену Саврасова. Само собой, развязавшись с дипломатической миссией, Шульцов предложил выпить кофе. Когда раздался звонок, они с Геной как раз устраивались в василеостровской ипостаси любимого итальянского ресторанчика. Олег Евгеньевич поморщился, однако ответил. Звонил бывший полковник бывшей милиции, сосед и с недавнего времени друг и соучастник.

- Олег, вы где? - требовательно спросил он, и Шульцов очередной раз подумал, сколь странен был бы этот вопрос, когда телефоны смирно стояли на столах и висели на стенках.

- На Васильевском, Аркадий Филиппович. Зашли с Геной кофе выпить.

- Судьба, - интригующе откликнулся товарищ полковник и предложил перенести мероприятие в одноименный ресторанчик на Стачек. Олег Евгеньевич согласился, Гена, само собой, тоже.

На встречу рванули по набережной; небо и Нева были неистово голубыми, распускающиеся деревья окутывал зеленоватый дымок, и совершенно не хотелось думать о нечисти.

- Олег Евгеньевич, - негромко окликнул Гена, - полковник что-то узнал?

- Судя по срочности, наоборот. Хочет узнать.

- Тогда зачем я?

- Нас слишком мало. Я имею в виду тех, кто знает, что в городе мы не одни.

- То есть, - уточнил Саврасов, - что убивают не только люди. Наверное…

Дальше ехали молча, думая каждый о своем. Шульцов вспоминал Наташу Саврасову, которую не удалось защитить ни мужу, ни полиции, ни шарлатанам из эзотерического салона. И что с того, что шарлатаны, включая «консультанта» Шульцова, загадку решили. Наташа погибла, а Гена… Гена почти обречен на одиночество, мадам же Саврасова, по глупой ревнивой злобе привязавшая сына к Трехликой, будет жить долго и счастливо. В своем понимании.

- Встану у вас во дворе, - решил Геннадий, - а то после шести будет не развернуться. Шульцов кивнул и вылез на углу, где немедленно был взят в оборот пьяненьким толстяком в разнокалиберных ботинках и черной кожаной шляпе.

- Купите билеты, - строго сказал черношляпник. - Концертный зал у Финляндского. Десятый ряд. Триста двадцать и еще сорок.

Шульцов, не торгуясь, дал пятьсот: к алкоголикам историк относился, как авгур к птицам, обрети те способность не только предсказывать, но и говорить. Толстяк вытащил из кармана измятый конверт и, прохрипев: «Начало в восемнадцать тридцать, ибо суббота», скрылся за передвижным мини-гастрономчиком с диким названием «ЛавЪка». Заканчивался понедельник, и Олег Евгеньевич аккуратно убрал нежданное приобретение в бумажник, после чего распахнул стеклянную дверь. Полковник уже ждал, и вместе с ним ждал невысокий человек, похожий на строгого дикобраза, сумей тот причесаться.

- Где Геннадий? - По тому, как сосед начал разговор, Шульцов понял: «дикобраз» в курсе их прошлых похождений, а может, и не просто в курсе.

- Ставит машину.

- Знакомьтесь. Андрей Григорьевич, как нынче не говорят, мой старый товарищ. Настолько товарищ, что про ваши-наши дела знает все.

- Здравствуйте, - Шульцов протянул руку. - Если не ошибаюсь, Аркадий Филиппович вам звонил, когда мы… проникли в квартиру Хозяйки.

- Да, - подтвердил телефонный «Григорьич». - Пригласить вас попросил я. Подождем Геннадия, я вам кое-что расскажу, и мы будем квиты. В свое время Аркадий меня едва с ума вашими старухами не свел. И свел бы, если б я и прежде на потустороннюю похабень не налетал, только нынешнее совсем уж за гранью. Вы как Обводный знаете?

Обводный Шульцов знал сносно, не более того, однако именно там угнездился «истинно петербургский» ночной ресторан, пришедшийся по душе кое-кому из элиты.

- Дурацкое слово, - поморщился Олег Евгеньевич, - собачьей выставкой отдает.

- Как бы не скотофермой, - хмыкнул «дикобраз» Григорьич, - но элита туда шастает, а по выходе пропадает. С концами.

2

Яндекс-панорама услужливо вела вдоль Обводного канала. Перед взглядом Шульцова проползали знакомые, но отчего-то ставшие странными фасады, некогда фабричные заборы, щиты, перекрестки, церкви. Красно-бурый самодержавный кирпич, старая и новая штукатурка, рекламные щиты, припаркованные машины, вливающиеся в набережную отнюдь не фешенебельные улицы. Не лучшее место для дорогих заведений, хотя находятся любители и не на такую экзотику. Зато аренда здесь дешевле, особенно в ставших всяческими «центрами» бывших предприятиях.

- Поворот, - бросил «дикобраз», и ведущий «экскурсию» Гена послушно обогнул массивный коричневый дом, снизу - темный, сверху - светлый. Потянулась обычная в этих краях глухая оштукатуренная стена, у нее эстафету приняла пара все еще обитаемых домов, от их двухэтажного соседа остался лишь фасад, затем шло затянутое зеленой сеткой и потому непонятное строение.

- Здесь, под аркой…

Арку Яндекс показал, но внутрь не пустил. Лет десять назад Олег Евгеньевич взялся бы угадать внутренность двора, сейчас там могло оказаться что угодно. И оказалось. То ли клуб, то ли ресторан с идиотским названием «СтарикЪ КарамазовЪ».

Отхвативший за гроши подвал некогда фабричного здания бывший филолог, а ныне зиц-владелец дюжины ресторанов и кафе вовсю эксплуатировал достоевские кошмары, дополняя их псевдобелогвардейскими подгитарными рыданиями и ограниченным контингентом дочерей камергера. Место считалось дорогим и относительно приличным - наркотиков там, по крайней мере, не предлагали, но слегка разухабистым. К «Старику» захаживали разводящиеся супруги, поцапавшиеся любовники и загулявшие гости Северной Пальмиры, в том числе и уважаемые. Один такой уважаемый пропал в середине осени, положив начало череде исчезновений. За гостем с юга потянулись местный бизнесмен, солидный фармацевт, пара ставших в конце девяностых питерцами джигитов, помощник известного депутата и, напоследок, еще один горец. Заезжий. Общего у пропавших, кроме «Старика Карамазова», не выявлялось, при этом сам «КарамазовЪ» казался чист, аки старец Зосима.

Ни малейшей заинтересованности в изничтожениях и похищениях дорогих посетителей ни у кого из персонала, постоянных посетителей, владельца и владельцев владельца не нашлось; не имели никакого формального и неформального отношения к ресторану и сгинувшие. Первого пропаданца в достоевщину завели знакомые, и они же, спустя два дня, заявили об исчезновении, надолго став главными подозреваемыми. Второй был одинок и случаен. Поколотив и выставив не потрафившую ему подругу, скандалист сел в машину и помчался по городу. На Обводном у него вышла легкая неприятность с «Газелью», авто эвакуировали, а герой решил развлечься. Ближайшим подходящим местечком, по утверждению все того же Яндекса, оказался «СтарикЪ». Бизнесмен просидел там до трех ночи, время от времени названивая друзьям, затем вызвал личного водителя, но до уличной стоянки, куда тот подъехал, не добрался. Фармацевт в «Карамазове» бывал довольно часто, потом его угораздило привести иногородних знакомых и перед десертом выйти то ли покурить, то ли полюбоваться луной. Полюбовался…

Питерские джигиты гуляли с компаниями, и гуляли лихо. В обоих случаях убыль в составе обнаружили уже на автостоянке, причем как и когда жертвы откололись от коллектива, никто не заметил. Помощник депутата ехал с несостоявшейся встречи, забежал на минутку, застрял, познакомился с ресторанной девицей, пообещал ей звезду с неба, отдых на Мальдивах и что-то показать. «Что-то» хранилось в машине, джентльмен за ним отправился и канул, оставив в заложниках очень уважаемый портфель. Дама прождала больше часа и, будучи честной девушкой, позвала администратора. Проверили камеры видеонаблюдения, честно запечатлевшие уходящего в сторону стоянки мужчину. Позднее выяснилось, что до авто он таки добрался, что хотел взял и на обратном пути испарился.

Утративший помощника депутат не на шутку разволновался и принялся жать на все педали, собственно, тогда «карамазовское» дело Григорьичу и навязали. Тот стал вникать. Свел все случаи воедино, угробил несколько дней на просмотр видеозаписей, выяснил, что вообще-то надежная аппаратура чуть ли не каждую ночь слегка барахлит, проверил окружающие дома на предмет новых жильцов и пустующей по непонятным причинам площади, но так ничего и не нашел. И тут пропал дальний родич крайне влиятельной в Северо-Кавказском федеральном округе персоны. Персона сочла, что это заговор если не против нее, то против отечества, и завертелось. Практически безнадежное дело оказалось на высоком, чтобы не сказать высочайшем, контроле, и Григорьич позвонил Филиппычу, который предложил немедленно выпить. В подходящей компании.

- На земле мы искать будем, - заключил «дикобраз», - но чертей ловить не по мне!

- Черта я вам и не поймаю, - покачал головой Шульцов, - только сатира, а если серьезно… Либо все мы здесь сумасшедшие, либо никто. Если никто, то два года назад нас с Геной втянуло в спор между, скажем так, незаметно освоившими город квазиантичными божествами. Более всего они напоминают Гекату и Диониса с поправкой на время и место. Эти двое в древности вели спор за, да простится мне такая формулировка, кормовую базу, однако сейчас Трехликая от открытой схватки предпочла уклониться. Где она и что с ней, мы не знаем, замолчал и ее конкурент. За два года ни в моей жизни, ни в жизни Гены не случилось ничего, что позволило бы заподозрить внимание к нам неких сил. Мы свою роль в драке сыграли, с нами расплатились и о нас забыли. Рассчитывать, что я пролью вино и следствие сдвинется с мертвой точки, простите, несерьезно.

- А я и не рассчитываю, - Григорьич оглядел стол и уверенно потянулся к коньячку. - Питер - город большой, вряд ли в нем окопались только Дионис с Гекатой, и тем более вряд ли Трехликая принялась таскать немолодых подвыпивших мужиков. Насколько я понимаю, она кормится с женщин, причем с несчастных, и старается держаться в тени. Я прав?

- Если не вдаваться в подробности.

- Подробности мне без надобности. Олег Евгеньевич, я прошу вас подумать, кто из известных вам… олимпийцев способен выкинуть подобную штуку и почему. Что могло этому предшествовать? Неудачная клятва? Оскорбление? Проклятие? Возможно, какой-нибудь ритуал? Кроме того, я бы очень просил вас осмотреть ресторан и его окрестности. Возможно, дело в какой-нибудь загогулине на стенке, которую приняли за приглашение. Если обычную квартиру превратили в Перекресток, то и здесь может быть что-то вроде турникета, причем разболтавшегося. Девять человек пройдут, не заметят, а десятый черт знает куда провалится. Может быть такое?

- Вряд ли. Активно действующие хозяева ни перекресток, ни дверь без присмотра не оставят. Попасть без приглашения хоть на Олимп, хоть в Аид проблематично, но я подумаю. И посмотрю.

- Послезавтра вас устроит? Скажем, в восемнадцать тридцать?

- Вполне, - заверил Олег Евгеньевич и, не удержавшись, сплеснул вино на мозаичный пол. - Хвала Дионису!

- И лицам, к нему приравненным, - очень серьезно заключил сосед, приподнимая рюмку.

3

Вечером Олег Евгеньевич был рассеян, но указали ему на это лишь сидевшие на галошнице коты. Марина из источающей томатные ароматы кухни крикнула, что Соня звонила и ночует у Машки. Шульцов угукнул - они с женой раз и навсегда решили, что «в России девушек весенних на цепи не держат, как собак» - и залез с ногами на диван. Думать.

Григорьич был человеком компетентным и, прежде чем искать регулярно побирающих элиту чертей, проверил все, что могло прийти в голову материалисту с опытом. От Шульцова ждали не детективных потуг, а гипотез историка, на собственной шкуре убедившегося, что в городе хозяйничают не только чиновники, олигархи и прочая мафия. Олег Евгеньевич думал, но в голову лез исключительно бред. Вроде Зевесова орла, таскающего для сластолюбивого громовержца депутатских помощников.

- Орлы ночами не летают, - буркнул себе под нос историк, и тут запело хором. Телефон с помощью жрецов из «Аиды» сообщал, что директор института желает слышать ведущего сотрудника. Шульцов нажал зеленую кнопочку.

- Олег Евгеньевич, - тон Николая Ивановича был озабоченно-дружеским, - у вашей дочери проблемы и, боюсь, серьезные. В том смысле, что устранять их придется вам. Вы уже в курсе?

- Нет, - не стал юлить Шульцов.

- Ваша дочь дома?

- У подруги.

- Будет лучше, если вы ее расспросите о подробностях. Если вкратце, то она и еще одна девушка сорвали встречу с Петраго-Соловаго, о чем пошла информация в соцсетях. Декан, и не только, озабочены, вы же понимаете…

- Понимаю, - согласился слегка оторопевший историк. Петраго-Соловаго в молодости сочинял очень славные книжки про шпионов, созрев, принялся писать омерзительные сценарии, а перезрев - продюсировать и участвовать в общественной жизни. Последней его затеей стал проект закона о защите выдающихся творцов и их творений от поругания, под коим подразумевалось все, финансово и морально ущемляющее защитника прекрасного. О злопамятности и въедливости Петраго-Соловаго ходили легенды и анекдоты, правда, Олег Евгеньевич ими не слишком интересовался.

- Все было бы гораздо серьезней, - утешил директор, - будь вы простым кандидатом или даже доктором, но вы - признанный научной общественностью наследник академика Спадникова. У вас сложилась определенная репутация, вы водите дружбу с… компетентными людьми, это позволяет решить дело более или менее мирно. Петраго-Соловаго предлагает личную встречу, причем без посредников.

- Сперва я должен поговорить с Соней.

- Разумеется. Вам назначено завтра в тринадцать тридцать. Фонд «Светоч Третьего Рима». Знаете, где?

- Нет, - рубанул Шульцов, понимая, что на него накатывает. - Более того, я и узнавать не намерен, хотя на тринадцать тридцать согласен. На нейтральной территории.

- Олег Евгеньевич!

- Николай Иванович, я не лакей, а Соловаго не барин. Вызвать меня можете вы, суд, милиция и КГБ, сколько бы раз их не переименовывали. Соловаго хочет встречи, пусть потрудится приехать в какое-нибудь приличное место.

- Что вы имеете в виду?

- Эрмитаж.

- Эрмитаж?

- Эрмитаж, Русский музей, Петропавловку, зоопарк… Что угодно, лишь бы не кафе.

- Вы - сложный человек, - пожаловался директор, - и, судя по всему, вырастили сложную дочь, но прошлый раз вы оказались дважды правы. И как ученый, и как гражданин. Что ж, я передам ваше предложение и перезвоню.

Чем Егоров был хорош, так это тем, что не боялся уронить корону, но что могла натворить Соня? Вернее, что натворил Соловаго, не котов же прилюдно мучил? Олег Евгеньевич с сомнением глянул на компьютер, потом перевел взгляд на телефон и обратно. Поиски в Интернете отдавали подглядыванием, расспросы - родительским контролем, с которым было торжественно покончено после превращения школьницы Шульцовой в студентку. Размышление прервал препротивный хрип - дщерь посредством SMS просила папу выйти на балкон через пять минут, однако звонок раздался сразу же. С чувством времени у Сони всегда было худо.

- Ну, - спросил едва успевший прикрыть за собой дверь родитель, - когда серенада?

- Серенада?

- На балкон вызывают, когда ожидается серенада.

- Папа, что ты знаешь?

- Если в целом, то я знаю то же, что и Сократ, то есть ничего. Если в частности, то меня хочет видеть Петраго-Соловаго.

- Это из-за меня. Понимаешь…

Не понять было трудно. Четверть века назад студент Шульцов при всей группе отвесил пощечину преподавателю, повернулся и вышел из аудитории в твердой уверенности, что теперь ему одна дорога - защищать отечество. Он ошибся - мотавший жилы целому потоку садист струсил и воровато поставил зачет всей группе. То ли не был уверен, что кафедральное начальство его поддержит, то ли убоялся заинтересовавшегося шульцовской курсовой злющего академика. О своем студенческом подвиге Олег Евгеньевич не распространялся, но наследственность еще никто не отменял - Шульцов вступился за доведенную на ровном месте до слез однокашницу, Соня - за свою вечную Машку.

Эмоций и правоты у Сониной подружки всегда было через край, доводы она находила на следующее утро, а в результате чья-то жизнь становилась заметно насыщенней. Машка спасла от усыпления котов, и они поселились у Шульцовых. Машка нашла центр помощи беженцам, и Гена Саврасов десятый месяц по выходным возил ящики и таскал мешки. Машка поднесла старику сумку с продуктами, и полковник вступил в затяжную войну с разинувшими рот на комнату деда соседями. Не сплоховала Мария и во время встречи корифея с будущими культурологами, но расхлебывать предстояло явно другим.

- Папа, - чуть дрогнувшим голосом напомнила Соня, - тебе же нравится «Юность Феодоры»?

- Настолько, насколько человеку моей профессии может нравиться якобы историческое кино, - вывернулся Олег Евгеньевич. - Лапа, мне должны звонить, так что давай по существу.

- Все очень просто. Петраго-Соловаго не читал Иоанна Эфесского!

- Возможно…

- Это непристойно, - отрезала дочь, и Олег Евгеньевич вспомнил, как в аналогичных выражениях возмущался безграмотностью всяческих телеболванов. Соня слушала отцовское шипение очень внимательно, результат не замедлил сказаться.

- Если он взялся рассуждать о Феодоре, я с тобой соглашусь.

- Папа, он хуже!

Из сумбурного дочкиного рассказа Шульцов понял, что девушки ничего не сорвали, но, похоже, стронули немалую лавину. Началось же, как чаще всего и бывает, с ерунды. Петраго-Соловаго не потрафил фильм о дочери циркового смотрителя зверей, ставшей актрисой и после множества перипетий взошедшей на византийский трон. И что с того, что будущую супругу Юстиниана Великого показали с неподдельной симпатией? Фильм, как клеветнический, следовало к российскому показу запретить и создать, наконец, при Министерстве культуры орган, который будет пресекать кинопокушения на святых, августейших, гениальных и других уважаемых особ. И делать это нужно немедленно, потому что клеветническая «Феодора» собирает полные залы падких на гнусные измышления глупцов, что оскорбляет и материально ущемляет великий отечественный кинематограф. В том числе и в лице самого Агриппы Михайловича, чей последний шедевр, мягко говоря, себя не окупил. И все по милости таких вот «Феодор»!..

Обличения прервала вскочившая Машка, ринувшаяся отстаивать бурное прошлое любимой императрицы. Корифей отрезал, что обделенные внешностью и манерами кухаркины дочки из зависти всегда готовы облить грязью аристократа, и тут уже взвилась Соня.

- Я сказала… сказала, что прошлое Феодоры, кроме враждебного к ней Прокопия Кесарийского, подтверждено и другими источниками, и вообще… Лучше родиться умничкой-циркачкой, чем дурой и носительницей гемофилии…

- Ты это тоже озвучила?

- Нет, я сказала, что надо учить матчасть, и нас выгнали…

- Что вы бросили с порога?

- Машка, что в Гугле нынче не банят, а я посоветовала сходить в библиотеку.

- «Какая библиотека в три часа ночи», - пробормотал Шульцов. Кого Петраго-Соловаго видит на посту председателя вожделенной комиссии и сколько рассчитывает иметь с киношников за разрешающий съемку автограф, было ясно. Как и то, что встреча с оскорбленным величием обещает стать веселой. - Все, Лапа, мне в самом деле должны звонить.

- Пока. Па, ты только маме не говори… Если что, я переведусь или устроюсь на работу.

- Ты будешь охотиться, - процитировал Шульцов и отключился.

Директор позвонил через четверть часа. Петраго-Соловаго выразил желание приехать в институт, а Николай Иванович по счастливому стечению обстоятельств именно это время избрал для выгуливания заокеанских гостей.

- Мой кабинет и мой бар в вашем распоряжении, - начальственной благости просто не было предела. - Меня не будет, так что препоручаю вас Дионису. Встреча должна быть полезной и конструктивной. Агриппа Михайлович это понимает, а вы?

Шульцов понимал. Молотов тоже понимал, когда чистил зубы перед встречей с Риббентропом.

4

Здравый смысл требовал узнать о человеке, с которым сцепилась Соня, как можно больше. Шульцов начал со справочника. «Слава Северной Пальмиры» усердно перечисляла творения Петраго-Соловаго, а также собранные им звания и награды. Шульцов пробежал глазами немалый список, протер очки, прочитал еще раз и полез в книжный шкаф. Сборник повестей о помогавших чекистам до, во время и после войны сперва пионерах, а потом комсомольцах стоял на месте. На месте было и авторское посвящение героическому деду Михаилу Абовичу Капанадзе, с которого будущий корифей клялся «делать жизнь». Шульцов вернулся к справочнику - ранние произведения, равно как и дед-чекист, в нем не значились, зато вовсю сияли имперским золотом благородные предки. Оказывается, Петраго-Соловаго были в неучтенном родстве с Рюриковичами, а фамилию, которая была слишком известна, дворянский дед корифея сменил в 1926 году. И сделал это столь изобретательно, что кровавые опричники остались с носом, зато люди просвещенные сразу понимали: перед ними представитель истинной русской, допетровской аристократии. Олег Евгеньевич поморщился и, пробормотав «я не Живаго, я не Мертваго, я не Петраго, не Соловаго», включил компьютер.

Повести, которые в самом деле были хороши, выложить в Сеть никто не удосужился, зато историк ознакомился с соловагинскими пьесами, сценариями и законодательными инициативами. Вишенкой на торте стала трехлетней давности статья, неприятно хамская по тону, но полная занятных подробностей. Оказывается, Петраго-Соловаго в 90-х водил дружбу с известным криминальным авторитетом, периодически жалуясь тому на обидчиков. Обидчикам, правда, дозволялось откупиться: оскорбленный Агриппа брал деньгами, услугами, но всего охотней антиквариатом, отдавая предпочтение «серебряному веку». Мир переменился, авторитет закономерно сел, Агриппа Михайлович не менее закономерно с его горизонта исчез, не дождавшись пения хотя бы первого петуха. Обидчивости он, тем не менее, не утратил, как и тяги к прекрасному, но круг общения поменял, сделав ставку на власти предержащие.

Дело пошло, Агриппа Михайлович успешно доил бюджет и блистал на элитарных сборищах, не забывая пускать полученные средства и площади в оборот. Первым его детищем стал пресловутый «Светоч», последним на момент написания статьи - общенародный историко-кулинарный проект «Боярский стол», призванный дать отпор чужеродной шаверме и возродить блеск, который мы потеряли. То, что стол был всего лишь боярским, проникновенно шептало о скромности учредителя-Рюриковича. Умилиться мешали логотип - наглый мордастый каравай с усами-колосьями, разлегшийся на выполненной допетровской вязью надписи «ВСЕМУ ГОЛОВА!» - и то, что соловагинские забегаловки успели слопать две библиотеки, детские ясли, музей-квартиру гремевшего в России 1913 года тенора и добрую дюжину вполне пристойных кафе и столовых. Дотошный историк поискал опровержение статьи, но такового не обнаружилось, хотя абстрактных громов и молний в адрес замахнувшихся на великого Агриппу ничтожеств и завистников имелось в избытке. Равно как и хвалебных рецензий, одну из которых Олег Евгеньевич поначалу принял за памфлет.

Обещанный к осени шедевр под интригующим названием «Ангел в форточке» повествовал о загнанных в спецприют дворянских сиротках, коих ждановско-бериевские опричники сперва заставляли красть у ленинградцев предметы искусства, а потом перебили. Под видом ликвидации застигнутой на месте преступления банды грабителей. Уцелел лишь один, вспомнивший слышанную в колыбели молитву и на глазах потрясенных энкавэдэшников исчезнувший в столбе света, что ворвался сквозь форточку во тьму залитой кровью квартиры бывших князей Маратовых. Куда девалось бесценное колье, что сжимал в руке спасенный, рецензент не сообщил, но обнадежил, что Петраго-Соловаго задумал тетралогию.

Подошли коты, заявили протест: они желали спать, а бодрствующий хозяин им мешал. Шульцов отбыл гладильную повинность и отправился в спальню. Ему снилась школа с зелеными партами, фиолетовыми чернилами и двойкой по литературе. Олег Евгеньевич помнил, что он - доктор наук и никакой аттестат ему не нужен, однако красная запись в дневнике не исчезала, как и здоровенный плакат, на котором Петраго-Соловаго жестом вождя мирового пролетариата указывал дорогу к ресторану. Нужно было взять топор и срубить это безобразие под самый корешок. Увы, на топоре сидел криминальный авторитет в княжеском колье и плакал, потому что его бросили, а он опаздывал на поезд и не хотел становиться Анной Карениной. Сердобольный Шульцов попробовал вызвать Гену, однако тот защищал маратовское золото от ползущего к нему старика Козлодоева, который, как оказалось, и влепил Шульцову двойку, прикинувшись для этого Карамазовым.

- Профан, - фыркнул влетевший в форточку Достоевский, оказавшийся еще и академиком Спадниковым в венке из плюща. - Геродот злокозненный. Ужо будет тебе эскалоп с эстрагоном!

Плакат испугался, сбросил корифея, выгнулся наподобие паруса и стал алым, гребцы-полковники налегли на весла, Олег Евгеньевич встал у мачты, ожидая, когда запоют сирены, и понял, что вот-вот задохнется - день котами не только кончался, но и начинался.

- Уйди, - велел историк взгромоздившемуся на хозяйскую грудь рыжему Егору, - или дай телефон.

Кот предпочел уйти, Шульцов набрал полковника и как мог сдержанно объяснил, что ловить нечисть он сегодня не может по причине важной встречи и просит перенести визит к Козлодоеву, то есть, конечно же, к Карамазову на четверг.

5

При виде Петраго-Соловаго перед глазами вставала кинематографическая «Россия 1913 года» с твердыми знаками, Фаберже, конфетко-бараночками, французской булкой и немного Распутиным. Агриппа Михайлович был могуч и аристократичен от знаменитой николаевской бородки до галстука с золотой высокодуховной булавкой. Судя по визиту на территорию противника и протянутой руке, корифей был настроен на что-то вроде мира. Как и Шульцов.

Рукопожатие вышло значительным и столь исполненным перстней, что историку показалось, что он оцарапался.

- Прошу садиться, - Петраго-Соловаго распоряжался в чужом кабинете, будто в своем. - Ваш руководитель уверял, что вы хорошо знаете его погребок. Я пью «Мартель». От пристойного и выше.

- Этот коньячный дом знают многие, - поддержал разговор Шульцов, с трудом оторвав взгляд от придавившего соловагинский галстук Царь-колокола. - Я о нем прочел в «Капитальном ремонте».

Развалившийся в кресле барин ждали, когда им подадут, но Олег Евгеньевич в половые не нанимался. «Мартель» у директора, само собой, водился, у него водилось все, что дарят уважаемым мужчинам, однако первым историк достал австралийский шираз.

- Порой мне кажется, что Дионис покинул Европу: в Австралии дурных вин просто нет, а в Старом Свете случаются. - Шульцов улыбнулся как мог светски и вытащил уже коньяк. - У нас разные вкусы, будет правильно, если каждый позаботится о себе сам.

О себе Агриппа Михайлович заботиться умел просто великолепно.

- Вы удивлены моей лояльностью? - вопросил он, элегантно согревая бокал. - Я не могу долго сердиться на хорошеньких девиц, а ваша дочь, в отличие от ее подруги, прелестна. Я бы на вашем месте запретил Софье общаться со столь вульгарным созданием.

- Вы так думаете? - уточнил Шульцов, не далее как вчера созерцавший фото младшей внучки Агриппы Февронии в розово-черных лосинах и с кольцами в носу.

- Да, - подтвердил собеседник, - я имею обыкновение говорить что думаю. Конечно, руководство университета недовольно сорванной лекцией, я бы сказал, очень недовольно, но кто мешает ее повторить? Более того, я буду рад видеть на ней не только вашу дочь, но и вас. Мы могли бы поговорить о наших византийских корнях, в конце концов, борьба с ложной генетической памятью - наш прямой долг.

- С ложной? - Дионис все ж оставил Шульцова не до конца, будь иначе, историк бы подавился.

- Нам внушили, что мы азиаты, скифо-монголы, и это убеждение закрепилось на генетическом уровне, в то время как мы - наследники и преемники Афин и Спарты. Впрочем, вы ведь немец… В каком году ваши предки прибыли к нам?

- Простите?

- Этот город надо переименовать в Петрополь, - Петраго-Соловаго решил, что напиток достаточно нагрелся, и пригубил. Пить коньяк он умел, и вряд ли это была генетическая память. - В крайней случае, в Петроград, что и было сделано, когда мы решили отмежеваться от потомков вандалов.

- Я занимаюсь античностью, Первая мировая не мой профиль.

- Образованный человек должен знать мировую историю, - отрезал защитник Феодоры. - Значит, договорились. А ведь я давно собирался с вами связаться… Как с наследником Спадниковых. Мой дед в юности ухаживал за одной из теток вашего покойного патрона, я хочу выкупить их тройной портрет работы Серебряковой, а заодно пару других работ. Они написаны на даче, где мой дед тоже бывал…

- Простите, я не торгую картинами.

- Разумеется. Но речь об истории моей семьи, а память, генетическая память…

Дальше стала скучно, мерзко и понятно. Петраго-Соловаго в самом деле любил антиквариат, а спадниковские картины казались легкой добычей. Ну как же не отдать Серебрякову за даже не отсутствие неприятностей, за допуск дочки к телу, по самый галстук погруженному в жидкость большого кино. Тело в успехе не сомневалось, но ему нравилось слушать собственный голос, и оно вещало. О духовности, преемственности, истинной культуре и борьбе с мрачными наследиями.

- Я подошлю транспорт, - закончивший речь корифей глотнул коньяку, - завтра, часов в семь.

- Нет.

- Вам удобней другое время?

- Я не отдам картины, - твердо сказал Шульцов и на всякий случай добавил: - И не продам.

Олег Евгеньевич ставил культуру Запада выше восточной, а охватившую мир япономанию не одобрял, но его отношение к учителю сделало бы честь лучшему из японцев. Вдова Спадникова знала, кому оставить набитую памятью квартиру.

- Вы своеобразны, - Петраго-Соловаго поставил бокал, - теперь я не удивляюсь поведению вашей дочери.

Теперь он не удивлялся, теперь он угрожал. Умело, можно даже сказать, профессионально. Альтернативой отданным картинам было не только многоступенчатое покаяние с более чем вероятным отчислением, но и иск о защите чести и достоинства, который в случае принятия закона об оскорблении творцов и творчеств мог перерасти в нечто более серьезное. Особенно если вскроется связь Софьи и Марии с экстремистскими организациями. Агриппа Михайлович не мог позволить оскорблять великую культуру и государственность в своем лице. Олег Евгеньевич не мог предать Спадникова и Соню.

- Что ж, - подвел черту внук чекиста, - я вас понял, а вы не поняли ни меня, ни положения вашей дочери.

- Отчего же, - возразил Шульцов, - вас я прекрасно понимаю, но не могу требовать от Сони того, на что не пойду сам.

- У вас будут проблемы.

- Далеко не первые в моей жизни.

- Если вы полагаете, что ваша крыша вас не кинет, вы просто… банальный лох.

- Если вы полагаете, что защитник культурных ценностей может угрожать историку, используя жаргон, вы равно не разбираетесь ни в литературе, ни в истории. У меня нет покровителя, кроме того, кто даровал миру дельфинов.

- Что за чушь!

- Для обладателя генетической памяти вы знаете удивительно мало. Видимо, это признак деградации.

- На что вы намекаете?!

- Просто вспомнился ваш дед, с которого вы собирались делать жизнь. У вас не вышло.

- Так… Вы вторгаетесь в частную жизнь, а это…

- Это посвящение. Ваше посвящение к вашей же книге. Вышедшей очень неплохим тиражом. Если вам оно мешает, соберите уцелевшие экземпляры и уничтожьте. В одной не самой блестящей киносказке это пробовал сделать натурализовавшийся в нашем мире Кощей. Неудачно, однако у него не было вашего имени и опыта.

Ответный залп был предельно вульгарен, но Шульцов лишь пожал плечами и, дождавшись паузы, распахнул дверь.

- Римма Петровна, - попросил он, - прошу вас, проводите Агриппу Михайловича.

Петраго-Соловаго шумно втянул воздух, но продолжать скандал при секретарше счел излишним. Шульцов дождался, когда тронется лифт, и вернулся к столу. Очень хотелось даже не выпить, просто сесть у окна, вертя в руке бокал, но Олег Евгеньевич удержался. Пусть Дионис и утратил к профессору Шульцову всякий интерес, возлияние в любой форме выглядело бы воплем о помощи, а защитить свою дочь и свою совесть старомодный мужчина обязан сам.

6

- Вы - молодец, - вместо приветствия сообщил Григорьич. - Держите удар.

- Благодарю, - слегка растерялся Олег Евгеньевич, особых ударов пока не ощущавший. - Если откровенно, я не в восторге от Университета Мундиальной культуры. Соня не слишком представляла, чему и для чего собирается учиться, просто увязалась за подругой.

- Вы не возражали? - удивился «дикобраз».

- Не думал, что их примут, ведь это заведение не для… То есть для…

- Для, черт ее бей, элиты, - подсказал Аркадий Филиппович. - Но девочки поступили.

- Наследство Спадниковых, - зачем-то объяснил Олег Евгеньевич, - причем во всех смыслах. Про Серебрякову даже Соловаго знает.

- Про чужие картины он знает не «даже», - фыркнул «дикобраз». - Странно, что прошла и Мария, но мы не о том говорим.

- Именно, - ушел от обсуждения собственных проблем Шульцов, - у нас осмотр места происшествия или как там у вас выражаются?

- И это тоже, но сперва позвольте пару советов. Во-первых никаких разговоров с доброжелателями, кроме нас с Аркадием, а во-вторых… Есть один журналист, парень даже не с тараканами, со скорпионами, но своих героев из виду не выпускает. Пару лет назад он по просьбе… одних моих знакомых занялся Соловаго, в результате красавец остался без особняка на Петергофском шоссе. Ректор Сониного университета на этой сковородке тоже покорячилась, так что серый волк для семерых козлят у нас в кармане. Адвокат, если что, тоже найдется. С очень личной симпатией к Агриппе.

- Спасибо, если потребуется, воспользуюсь обязательно. А сетку-то сняли…

Отреставрированная арка роковой не казалась, но открывшийся взору мозаичный Достоевский мог бы выглядеть не столь помятым. Под портретом начиналась мощеная дорожка, тянувшаяся сквозь анфиладу узких дворов, утыканных поганкообразными фонарями. Картину дополняли недурные граффити, матерые двери с домофонами и умудрившиеся припарковаться машины. В марках убежденный пешеход Шульцов разбирался скверно, но не оценить вдохновенное коровье лицо с фермерского фургончика не мог.

- Меня всегда поражало, - признался историк, - что на мясных лавках изображают радость поедаемых. Счастливая собака или кошка куда уместней.

- Обман совести, - предположил Григорьич. - Куры и свиньи счастливы, значит, их можно смело есть, ведь они только этого и ждали. Насильники часто так оправдываются… А вот и «Старикан».

Заведение было воистину достоевским - крутую, уводящую в подвал лестницу украшали глазуновские иллюстрации, а при входе на самом виду возлежал здоровенный - впору Ричарду Львиное Сердце - топор. И все равно Шульцову на язык упорно лез старик Козлодоев. Возможно, потому, что рядом с топором ждал формальный владелец ресторана, немолодой, лысо-бородатый и при этом спортивный.

- Не понимаю, - удивился Олег Евгеньевич, - ведь Карамазова убивали иначе.

- Вы правы, - непонятно чему обрадовался бородач, - но массовое сознание связывает Достоевского именно с топором. Пресс-папье, даже окровавленное, не произведет нужного эффекта.

- Тогда почему не «Раскольников», а «Карамазов»?

- Хотелось избежать ассоциаций с неприятной большинству школьной программой. Кроме того, «Карамазов» звучит благороднее. Вы ведь обещанный эксперт?

- Видимо, - пробормотал изнывавший от хоть и не школьной, но противной ассоциации Шульцов. - Не знаю, смогу ли я быть полезен…

- Сможете, сможете… - заверил Григорьич. - Идемте, осмотрим залы.

Осмотрели. Шульцов узнал много неожиданного о дореволюционной орфографии, и не только.

- Захоти я стать большевиком, - признавался часом позже историк, - я б не вылезал из подобных заведений, они отлично стимулируют классовую вражду. Но по моей части ничего примечательного.

- Я так и думал… Пройдемся-ка по окрестностям. У самого ресторана встают три машины, не больше, остальные - на стоянке, платной, но с карамазовцев денег не берут. За стоянкой ведется видеонаблюдение, за ресторанным двором - тоже, а между ними - глухо. Впрочем, шпана здесь не резвится, объяснили в свое время…

- На Обводный дворами пройти можно? - попытался ухватить мелькнувшую мысль Шульцов.

- Можно, причем разными дорогами. Раньше имелся проход чуть ли не до Лиговки, потом пару дворов закрыли. Вы что-то надумали?

- Сам не знаю, но пропавшие могли куда-то свернуть, хотя вы наверняка проверяли.

- Проверяли. Мне помехи эти покоя не дают, странные они какие-то… Больше других буянит камера на набережной, но пропаданцы туда не добирались, а на стоянке и у ресторана волны по экрану пробегут - и все. Давайте обойдем все, раз уж пришли…

Главным впечатлением от обхода стало чудовищное изображение на торце одного из домов. Забравшаяся под самую крышу свекольная Джоконда глумливо ухмылялась - она-то знала, что тут творится, а полиция и всякие историки - нет.

- С нижней крыши малевали, - объяснил проследивший за взглядом Шульцова Григорьич. - Ну и жуткая же баба!

- При этом суть шедевра, несмотря на флюс и цветовое решение, передана очень точно. Однако «развидеть», как говорит моя дочь, все равно хочется.

- Мой зять тоже так говорит, - кивнул сосед. - Погодите-ка!.. Два года назад мы влипли в мифы, но это не значит, что эти… козлодоевы угодили туда же. Зять мне дыру в голове провертел с «Доктором Кто». Там герой не бог, а периодически воскресающий пришелец, но землянам-то без разницы, им главное результат и поражающие воображения способности.

- Логично, - поддержал друга Григорьич. - Инопланетянам пропаданцы еще могут пригодиться для экспериментов, а вот зачем они, такие красивые, богам? Хотя, если современные дикари поклоняются владыкам самолетов и дарителям консервов, почему бы тем же грекам не обожествить каких-нибудь звездолетчиков? Особенно, если те принялись обустраивать Землю, одновременно выясняя отношения между собой… Захват, долгосрочный захват - дело тонкое, а правит далеко не всегда тот, кто царствует. Олег Евгеньевич, что скажете?

- Что вы читали академика Вакулина… Простите, звонят.

Это был Гена, и это был лев, берсерк, потерявший Патрокла Ахилл! Шульцов слушал хриплый приглушенный голос и ничего не понимал. Понял сосед.

- Геннадий добрался до сегодняшнего «Частного сыщика», - объяснил он.

- Простите? - еще больше не понял Олег Евгеньевич. - Гена, я сейчас на Обводном, мне неудобно говорить. Приезжайте к…

- Ко мне, - велел сосед. - Обсуждать так обсуждать.

7

Нельзя сказать, что до «Частного сыщика» о Шульцове писали лишь научные издания. Пару раз Олег Евгеньевич объяснял акулам пера, что герои якобы исторических фильмов отнюдь не были дураками, психопатами и маньяками. Доцента, а потом профессора Шульцова регулярно упоминали в связи с проходящими на невских брегах конгрессами, имел резонанс и отказ сменить тему диссертации в угоду коллегам, двадцать лет назад ставшими зарубежными. Сперва директор скандал тщательно замял, но в прошлом году ситуация изменилась радикально. Крымские перспективы стоили выноса сора из избы, и Егоров расписал научный подвиг Шульцова с геродотовым блеском. Теперь история с защитой за собственный счет аукнулась вновь.

«Частный сыщик» был хитер: статья «Карьера непотопляемого историка» не обвиняла, а задавала вопросы, предоставляя делать выводы читателям. Как майор медицинской службы Шульцова пережила Блокаду, сохранив чуть ли не всех оставшихся в городе родных? Почему этнические немцы и к тому же дворяне не были репрессированы, а малолетнего отца Шульцова записали русским? Как сын беспартийных родителей поступил в престижнейший вуз и был оставлен на ведущей кафедре? Только ли научной совестью был продиктован его отказ сменить тему докторской? Как научный мир не исторг из своей среды шарлатана, подвизавшегося в эзотерическом салоне? Были ли естественными скоропостижные смерти академика Спадникова и его вдовы, составившей завещание в пользу все того же Шульцова? Что знал и о чем догадывался погибший под локомотивом друг и однокашник загадочного доктора наук? Что связывает историка и археолога со скоропалительно вышедшим на пенсию полковником Р. и не только с ним? В каких отношениях он находится с дважды разведенной К., в прошлом - врачом, а ныне дорогостоящей гадалкой? И, наконец, почему дочь Шульцова от второго - выделено курсивом - брака подключилась к травле выдающихся деятелей отечественной культуры?

Нет, прямо агентом спецслужб и убийцей Олега Евгеньевича не называли, однако намеки были прозрачней байкальской воды.

- А, - пробормотал непотопляемый Шульцов, - так вот вы что имели в виду… Ну какой же это удар?

- Тем лучше, - полковник споро переводил кухню в режим «суровые мужские посиделки». - Мне казалось, в вашей среде к таким пакостям относятся болезненно.

- Не к таким. Те, чьим мнением я дорожу, о моей защите знают все, а менять работу и брать кредиты я не собираюсь.

- Я бы все равно ответил, - Григорьич подключился к сервировке, и Шульцов почувствовал себя немного паразитом. - Симметрично. Ежу понятно, что «козлит» на вас Агриппа, и просто так он не уймется. Ваша супруга в курсе?

- Нет, и не хотелось бы.

- Вот именно. Унять нашего красавца можно тремя способами. Покаяться и отдать то, что он хочет, врезать в ответ или убедить тех, кто пускает к корыту, накинуть платок на Агриппин роток.

- Первый вариант исключается. - Полковник вытащил бутылку, он по-прежнему был верен «Бульбашу». - Олег не из тех, кто сдается на милость всякой швали. Если б не Марина с Соней, я бы посоветовал драку, а так… Найдем хотя бы последнего джигита, его родич заткнет Петраго с полпинка.

- Не хотелось бы, - Шульцов поморщился, облекая неясные ощущения в слова, - не хотелось бы, чтоб конфликт двоих питерцев решали… варяги. Только бы обошлось без моей первой жены.

- Вряд ли, - и не подумал успокаивать Григорьич. - Про ваш второй брак не зря ввернули. ЧС славен копаньем в чужом белье, так что будьте готовы. Прошу к столу.

- Не сказал бы, что всегда готов, - Шульцов послушно передислоцировался, понимая, что в самом деле хочет выпить. - Вы ничего… земного не обнаружили?

- Обнаружили, кто намалевал Джоконду и счастливую корову. Редкостный балбес…

- Но, кажется, талантливый. Раз он рисует по найму, карамазовцам следовало бы воспользоваться его услугами. Достоевский над аркой ужасен…

- У художничка мозгов не хватает искать заказы. Бездельника кормит мать, а подкармливает псковский дядя, он же хозяин фургончика. Ну… традиционно. За нас с вами и за фиг с ними!

Звякнули наполненные до краев рюмки, и часть зубровки оказалась на скатерти. Шульцов заподозрил умысел, сосед с лицемерным смешком воздал хвалу Дионису, и подозрение переросло в уверенность.

- Так вы что-нибудь надумали? - изобразил невинность Аркадий Филиппович. - Меня, признаться, ставит в тупик выбор. Пропадай красавицы или хотя бы красавцы, можно было бы подумать на Аполлона или Юпитера.

- В том-то и дело, что нет. Античные божества постоянных возлюбленных меняли не слишком часто, а разовых не похищали, мать Геракла вообще не знала, что изменила мужу с Зевсом… Питер, конечно, не Эллада, так что могут быть варианты. С помехами не прояснилось?

- Нет, разве что впихнули аномалию в территориальные рамки. Камеры барахлят на сравнительно небольшом участке набережной, однако никакой закономерности выявить не удалось. Если аппаратура реагирует на кого-то или на что-то, оно проявляется совершенно беспорядочно. Когда все началось, выяснить не вышло - записи хранятся ограниченное время. Я прошерстил все районные «исчезновения» за десять лет. До недавнего времени процент мужчин среднего возраста среди пропавших без вести был обычным.

- До недавнего времени - это до открытия ресторана?

- Черт его знает. Место специфическое, по ночам особо не пошастаешь - некуда и незачем, то ли дело Лиговка… Постойте.

«Песня о тревожной молодости» в полковничьем телефоне означала коллег. Формально бывших, но Аркадий Филиппович оставался в строю куда больше, чем пытался показать.

- Докладывай, - велел сосед. Лицом он владел отменно, но подобное бесстрастие сулило новости, и Шульцов понял, что ему страшно. Соню надо было запереть дома, запихнуть в больницу, благо в Академии бабушку еще помнили, а всего лучше - забрать документы из университета и срочно купить путевку. Если не в Северную Корею, то на Кубу…

- Олег, - сосед отключился, но телефон не убрал, а положил рядом, - помнится, вы упоминали леопардов. В связи с Дионисом.

- Да, леопард сопровождает Диониса, часто в качестве верхового или упряжного животного.

- Леопард в зоопарке напал на некоего журналиста. Свидетели дружно утверждают, что молодой человек, злостно нарушив все правила, забрался за ограждение и принялся совать зверю микрофон. Он был пьян, что многое объясняет, но ничего не доказывает. Для нас куда важнее, что к леопарду приставал некто иной, как автор пресловутой статьи в ЧС… Вы ведь помните Валеру?

- Конечно.

- Ну так он, совершенно случайно, естественно, оказался неподалеку. И пока шла вся эта суматоха, успел поинтересоваться оставленной у ограды сумкой. Точнее - ноутбуком. И в нем обнаружилось продолжение оной статьи. Очень грязное и, как мы и думали, о вашей частной жизни. В общем, Валера просит узнать, не брали ли у Сони интервью.

- У Сони?

- Валера видел, как журналист с оператором вышли из университетского парка, откуда направились прямиком в зоопарк. Олег, лучше позвонить прямо сейчас.

- Хорошо… Соня, - дождавшись ответа дочери, Шульцов старался говорить спокойно, - у тебя не пытались взять интервью?

- Еще как, - жизнерадостно подтвердило чадо. - Так смешно вышло… Я не хотела говорить, а этот поросенок даже мое имя узнал. Его прогнали.

- Кто?!

- Какой-то дядька в шляпе. То есть не сам дядька, а его охранники.

- Где это было?

- В нашем парчике. Меня в деканат вызывали, но я извиняться не буду.

- С извинениями потом разберемся. Тебя ждали прямо у факультета?

- Ага… Папа, я из универа ухожу. Не из-за Петраго, просто они ничему не научат. Понимаешь, Шикова, наш замдекана… Она уговаривала, чтобы я извинилась хотя бы для вида. Осенью у нас будет дискуссия с другими гостями, и мне разрешат самые острые вопросы, а через год у них что-то планируется, так там я даже с Петраго поспорить смогу. Папа… Я сама не знаю, как у меня оно вылетело!

- Что именно?

- «В следующий раз я дам тебе побить Дэнни, - мурлыкнула дочь, - Но сегодня ты должен лечь…» Папа, она не узнала! Читает нам зарубежную литературу и не узнала, это хуже Соловаго, он хотя бы историю Византии не преподает! Я… Я это сказала и написала заявление.

- А Маша?

- Меня одну вызывали. Папа, я иначе не могу!

- Естественно. «Революция будет продолжаться»…

- Вот! Ты сразу узнал, а они…

- Они - прошлое, Лапа. - Шульцов переключил телефон на громкую связь. - Значит, тебя ждали во дворе?

- Ага, только он ко всем приставал.

Приставала был кудрявым, в ковбойских штанах со шнуровкой и противным, а Соня злилась и терпеть не могла всякие акции. Девушка рявкнула в подставленный микрофон и побежала к воротам, кудрявый увязался следом, и тут откуда-то вылез бугай в камуфляже, сказал что-то вроде «Э» и улыбнулся. «Э» послышалось и за спиной. Соня обернулась и увидела второго бугая, очень похожего на первого, и рядом дядечку в шляпе. Дядечка лизал мороженое и с детским простодушием таращился на корреспондента. Потом кивнул своему мордовороту, и тот куда-то отскочил.

- Софья, - вновь начал кучерявый, - не могли бы вы…

- М-не! - ухмыльнулся оставшийся бугай и сделал шаг вперед. Корреспондент тоже сделал шаг, но дорогу ему уже заступил вернувшийся второй.

- На, - он протянул корреспонденту что-то на палочке, Соня сощурилась и поняла, что это круглая конфета. Человек с микрофоном дернулся и взял, даритель сделал шаг к Соне и сунул ей в руки мороженое, пришлось укусить. Мороженое оказалось черносмородинным и очень вкусным, а журналист что-то фыркнул и убрался вместе с оператором.

- И все? - уточнил Олег Евгеньевич.

- Ага… Папа, ты сердишься?

- Я горжусь. Сиди тихо и никому не открывай.

- Я лучше помою руки перед едой.

- Сперва убери за котами, я не успел. Пока…

- Итак, - сосед уже поднимал рюмку, - хвала Дионису!

- Да уж…

Раздавшийся звонок слился с лаем Джаббы. Это был Гена с шампанским и миногами - Валера по старой дружбе успел сообщить про не пожелавшего давать интервью леопарда всем заинтересованным лицам, а ближайший продуктовый славился рыбным отделом.

8

В пятницу не случилось ничего, но суббота началась своеобразно. Шульцовские дамы еще спали, почивали даже коты, но не полковник. Условный звонок вырвал историка из нелепого, но веселого сна с рассуждающими о генетической памяти леопардами и выгнал в прихожую. Аркадий Филиппович был явно готов к походу.

- Случилось страшное, - объявил он. - Не для вас, но ваше присутствие очень желательно. Дело Григорьич сделает максимально громким - Агриппа заслужил, - но труп это еще не все.

- Простите, - Шульцов провел рукой по щеке на предмет щетины, было терпимо. - Я сейчас…

- Побриться и выпить чаю вы успеете, заодно я вас порадую, хотя, нет. Лучше сперва позавтракайте. Через полчаса придет машина.

Заинтригованный историк проследовал в ванную и повернул кран, забыв закрыть дверь. Это было ошибкой: рыжий Егор при всех своих лапах и хвосте обладал душой дельфина. Звук текущей воды не извлек бы кота разве что из глубин Аида. Прыжок на раковину, тычок под руку с бритвой, закономерный кровавый итог…

- Надо было вам сразу все объяснить, - покаялся сосед. - Но я не думал, что вы так разволнуетесь, а аппетит я бы вам испортил.

- Я не разволновался, - историк невольно потянулся к порезу. - Просто коты… Они оказываются где угодно, с собаками так не бывает. Так что у вас случилось?

- Случилось у Соловаго. Теперь ему не до вас и даже не до антиквариата. Нет, он, конечно, выкрутится, но субсидий и должностей в обозримом будущем заразе не видать, особенно если поднимется большой шум, а он поднимется. Представляете, Олег, в холодильнике, арендованном управляющей компанией Агриппиных забегаловок, нашли трупы двоих пропавших. Освежеванные по всем правилам мясницкой науки. И мы с Григорьичем хотели бы знать, что вы думаете по этому поводу.

- Как… как их обнаружили?

- Я бы сказал, что нашли их характерно. За сведения о пропавших уважаемые люди пообещали награду. Вчера по указанному в обещании номеру позвонили и сообщили, что трупы прячут в холодильнике на продуктовой базе и вывезут при малейшем намеке на опасность. Уважаемые люди не то чтоб совсем поверили, но неожиданный визит в указанное место организовали. Результат превзошел все ожидания; тогда бросились искать доносчика и нашли. Помните историю с бизнесменом, непонятно с какой радости распылившим в подъезде вонючку, которую добавляют в газ?

- Само собой…

- Тут что-то в этом же роде. Звонил рассорившийся с невестой и с горя напившийся студент. Звонил из дому, по собственному утверждению - из хулиганских побуждений. Ему в «Боярском столе» в ответ на обоснованную претензию нахамили, он разозлился, а тут - рекламка с телефоном и просьбой обращаться в любое время суток, он и обратился. Уважаемые люди, само собой, не верят и просят рассказать все как есть. Под гарантию полной безопасности и за немалые деньги.

- А что думает Андрей Григорьевич?

- Пока ничего. Нужно найти удобоваримое объяснение хотя бы для служебного пользования. Подбросить трупы в холодильник в обход соловагинских кадров практически невозможно, к тому же они очень профессионально обработаны. При этом ни малейшей попытки замести следы, все на виду. Изъятые бумаги в порядке, но там числятся свиные туши.

- Именно свиные?

- Именно. Это важно?

- Может быть… Если можно, попросите водителя выключить радио.

В наступившей блаженной тишине мелькали сталинские фасады, блаженствовали дождавшиеся солнца античные воины с Нарвских ворот, тянула в синеву куриные шеи отреставрированная церковь… Если б только какой-нибудь местный склочник подал жалобу, что «СтарикЪ КарамазовЪ» втайне держит скотину, визгом своим мешающую людям спать… Ничего, обойдемся без подсказок.

- Аркадий Филиппович, вам нужно объяснение для служебного пользования? У меня появилась гипотеза. Ни один нормальный современный человек ее не примет, однако…

- Однако что?

- Она объясняет, почему в одной части Средиземноморья возник запрет на свинину. Вы помните «Одиссею»?

- В общих чертах.

- Нам нужна частность, а именно - волшебница Кирка, по большинству версий близкая родственница Трехликой, возможно, даже дочь. Эта дама имела обыкновение превращать людей в чудовищ и животных, в том числе и в свиней. Кирка ценила себя очень высоко и выбирала себе соответствующих возлюбленных, сама выбирала. Как подобная сущность отреагирует на заигрывание нетрезвого наглого мужика?

- Черт! - полковник с легкой оторопью посмотрел на Шульцова. - Все сходится… Особенно если ей нравится гулять ночами. Пол-ответа мы, считай, нашли. Остается объяснить, как свиньи угодили в холодильник и почему вновь стали людьми.

- Кирка в родстве с Гекатой, а Дионис знает, как ответить Трехликой. О некоторых вещах говорить неудобно, но, видимо, моя семья остается под, скажем так, покровительством.

Аркадий Филиппович, я подозреваю, что дело в Соне. Она не должна была пройти в этот… Университет Мундиальной культуры, однако ее приняли, причем вместе с подругой, и это отнюдь не случайность и не везение. Я думал, про нас забыли, жил, работал, не болел. По нынешним временам даже отсутствие проблем - удача, а нам везло, пусть и без дешевых эффектов. Потом Соня сцепилась с мстительным и сильным, в самом деле сильным подонком, это становилось опасным, и покровитель вмешался с присущим ему юмором. Леопард не может изменить своих пятен… Наверное, он все время был немного рядом и не мог не почуять магию Трехликой, а дальше все очень просто.

В нужный момент чары Кирки разрушаются, а напившийся студентик испытывает неодолимое желание, как ему кажется, пошутить. И шутит, только на самом деле шутит божество. Не представляю, что вы станете с этим делать, и еще меньше представляю, где искать гуляющую ночами даму, так что рано или поздно все повторится. Конечно, если из города убрать всех слишком много о себе полагающих скотов, риск уменьшится.

- Об этом будем думать потом, а сейчас… Сейчас мы попробуем найти связь между окрестностями «Старикана» и холодильником. Удачно, что вы обратили внимание на фургончик с коровой. Псковские фермеры ребята дошлые, мимо дармовой свинины не пройдут, особенно если та… элитарная.

9

Псковский фермер не подкачал. Прапорщик в отставке, он с ходу понимал, когда и кому врать и врать ли. Осознав, что от него требуется и какими неприятностями обернется скрытность, хозяин фургона полностью подтвердил догадки Аркадия Филипповича. Единственной новостью стало, что свиньи на Обводном появились прежде ресторана.

- Я, значит, отбывал домой, - рапортовал бывший прапорщик. - Выехал, как сейчас помню, в три сорок пять, самое оптимальное время. Разворачиваюсь, значит, чтоб на набережную, и тут какой-то… прямиком под колеса! Думал - человек, не бросать же! Вылез, а оно - с пятаком. Неплохой такой, значит, на сотню кг с гаком! То, что не человек, оно, конечно, слава богу, но свинья-то денег стоит! Сразу видно - кормили на совесть. Ну, думаю, как тушу найдут, значит, сразу определят, кто сбил. Других-то «Газелей» тут не стояло.

- И вы, - доброжелательно уточнил Григорьич, - решили наезд скрыть?

- Так точно. Травмы были все больше скрытые, без крови, значит… Ну я его загрузил, думал, выкину, как отъеду, а потом успокоился, прикинул, что неэкономично, туша-то - первый сорт! Отвез к себе, значит, обработал, сдал. Сестре позвонил, конечно, расспросить между делом, не было ли чего такого, интересного. Нет, говорит, тихо все, а через месяц привез я, значит, кролей, оставил на ночь в фургоне, а при таком раскладе спишь вполглаза. И вдруг меня как шилом кольнуло - глядь в окно, а по двору свинья носится. Я племянника растолкал. Поймали, значит, а третью уже Толик сам. Набрал меня, что делать, спрашивает, ну я объяснил. Тогда мы со «стольниками», то есть с «Боярским столом» которые, и договорились.

- Как вы могли договариваться, не зная, попадутся ли вам еще бесхозные свиньи?

- Так я о своих договаривался и о кролях. Ну и сказал между делом, что, может, буду еще и беконных сдавать. От соседа, только он, значит, того, ненадежный.

- Странно, что свиней видели только вы.

- Так Толик же дежурит! Они ночами бегают, ну вот он и прибирает.

- Откуда появляются свиньи, он не заметил?

- А черт их знает! Прошу простить, я так думаю, институтские они. Институт-то биологический отсюда рукой подать. Мудрят там чего-то, вакцину, что ли, ищут… Свиньи, они, значит, органически на людей походят, вот на них и проверяют. Нам-то что, мы их не едим.

- Их едят другие.

- Так в столовых питаться - всяко здоровья не видать, а тут хотя бы свежее. Ну, химия, так где ее нет? То есть у меня-то все чисто, экологически, но эти вот… Окорочка импортные сплошь синтетика, от нее аж кости светятся. А уж сколько туда ГМО пихают…

- Не отвлекайтесь. Как вышло, что кроме вас и племянника никто этих свиней не находил?

Фермер-прапорщик сдвинул брови и скрипнул стулом. О таком он не задумывался, но раз приказано…

- Так, может, и ловит кто… Мы не говорим, и другие молчок, не в стол же находок их тащить! Раз не ищут, значит, не нужны, а потом, Толик их сквозь стены чует, прямо рентген!..

- Хорошо, - решил Григорьич, - давайте Толика.

Создатель свекольной Моны Лизы и счастливой коровы с ходу признал как ловлю бесхозного бекона, так и свою интуицию, имеющую на удивление узкую направленность. Он не чуял ни мать, ни дядю, ни враждебную ему и граффити дворовую активистку, только ночных свиней. Говорить с парнем было не о чем, но Шульцов, поддавшись праздному любопытству, спросил про цветовое решение Джоконды. Ответ вызвал оторопь.

- Она сама так решила, - ничтоже сумняшеся заявил художник. - И про место тоже. Я не хотел на крышу, высоко, но у меня голова…

- В каком смысле?

- Болит, если рисую неправильно, а если совсем не рисовать, в ушах воет хуже пылесоса. Это не лечится, я пробовал.

- Хотелось бы знать, - буркнул Григорьич, отпустив, наконец, дядю с племянником, - куда это все девать? С одной стороны, не докажешь, с другой - доказывать не тянет… Эта дура под крышей, она, что, наводчица?

- Судя по всему. Приду домой, перечитаю «Портрет», похоже, Гоголь петербургские кошмары брал отнюдь не с потолка…

- Похоже на то… Вы пятьсот по сотне не разобьете?

- Сейчас посмотрю, - Шульцов полез за бумажником, но тот лягушкой выпрыгнул из кармана и шмякнулся на пол. Посыпались монетки, полетели купюры и чеки. Собирали втроем, за не выброшенный вовремя мусор было неудобно, но пятьсот разбилось без труда.

- Олег, - полковник протянул Шульцову какие-то бумажки, - а вы не опаздываете?

- Куда? - удивился историк и узнал купленные у пьяницы билеты. - Возьму машину, и, знаете, Аркадий Филиппович… будет лучше, если вы составите мне компанию.

10

Они не опоздали, но к своим местам пришлось протискиваться мимо уже рассевшихся зрителей; те спокойно, даже с улыбками, поднимались, и Шульцову стало неудобно. Встали две седовласые дамы с одинаковыми букетами, супружеская пара, миниатюрная коротко стриженная бабушка с долговязым внуком, одинокий, видимо, военный…

- Олег Евгеньевич!

Если б Шульцов умел, он бы присвистнул, потому что их соседями оказались Гена и… Соня!

- Папа, - зашипела дщерь, - мы не вместе… Просто совпало. У нас во дворе билеты пьяница продавал… Наверное, он тут работает, а живет в Автово.

- Наверное, - согласился Шульцов, и свет погас. Пьяница в кожаной шляпе вернул историка в прошлое, потому что этот зал и эти песни уже были, и не раз. Когда Олег только начинал встречаться с Мариной, когда сопровождал на концерты Спадниковых, когда, вернувшись из уже самостоятельной экспедиции, забрел к Финляндскому и, неожиданно купив билет, скользнул в темный зал, чтобы услышать:

Трудно веровать в единственного бога:

Прогневится и тебя прогонит прочь,

На Олимпе же богов бессмертных много,

Кто-нибудь да согласится нам помочь…

«Кто-нибудь» и согласился, вернее, ворвался в большую и при этом банальную неприятность, непрошенным и неверенным. Тенью древнего спора, негаданно махнувшей крылом над золотыми северными шпилями, по-новому махнувшей, потому что этот город меняет даже богов…

И тянется хрупкая нить

Вдоль времени зыбких обочин,

И теплятся белые ночи,

Которые не погасить.

Академик на сцене читал стихи, пел, знакомо отбивая такт рукой, читал стихи, улыбался, благодарил, отвечал на записки… Все шло, как прежде, а потом зрители стали просить песни, которые малость одичавший в последние годы Шульцов еще не слышал. Обманно отступившее в молодость и в исчезнувшую страну время леопардом прыгнуло в двадцать первый тревожный век. Олег Евгеньевич уходил в не свои стихи, будто в арки, за которыми дышало море, звенела кифара Терпандра, мели мостовую черные испанские юбки и дышала, дышала сиренью белая ночь, прорывавшаяся и сквозь осень, и сквозь дым прошлых войн, которые могли, должны были стать последними. Не стали…

Стукнуло сиденье - сосед справа встал, вставал весь зал, и это тоже было новым и старым. Шульцов знал, что в конце второго отделения люди традиционно поднимутся, отдавая честь взвалившим на плечи небо атлантам, но сейчас питерцы приветствовали город у иного моря.

Севастополь вернулся назад и навеки останется русским!

Понесли цветы, загорелись люстры.

- Вы ведь ленинградцы, товарищи? - спросил вставший первым сосед. - Понимаете, мне не хочется пить одному. Я недавно вернулся…

- Из командировки , как я понимаю? - Аркадий Филиппович протянул руку. - Я не прочь…

Они втроем спустились в буфет и даже оказались первыми. Вернувшийся из командировки, не спросив, взял массандровский «Старый нектар». Говорить вообще не тянуло - все уже было спето, они пили за город, в который нельзя не возвращаться, и за то, что нельзя отдавать. Шульцов, по крайней мере, чувствовал именно это.

«Нектар» был допит, и народу как-то сразу прибыло. У стойки стремительно образовался хвост, и Олег Евгеньевич вспомнил одну из спадниковских шуток. Дескать, в театральном буфете создается иллюзорное впечатление, что главное в этой жизни обрести бутерброд со свернутой в колечко лососиной, на самом же деле телесное просто берет у духовного положенные ему полчаса из трех.

Появились Гена с Соней, но не подошли, и Шульцов внезапно понял, что они видят только друг друга, хотя вряд ли успели это осознать. Будь иначе, Геннадий бы, вспомнив о Трехликой, сбежал, а он слушал что-то взахлеб рассказывавшую спутницу, невозможно напоминая кавалергарда, позабывшего, что век его недолог. Когда он вспомнит, мир для обоих померкнет, но пусть это будет не сегодня…

- Эти двое должны быть вместе, - внезапно сказал «командировочный», и Шульцов зачем-то ответил:

- Соня - моя дочь.

- За них, - загорелая рука подняла бокал. - Искать, найти и не потерять - это и есть жизнь, все остальное - небытие.

- А вы нашли.

- Да, конечно… Я нашел страну, я нашел город, и я нашел ее .

- Но сейчас вы один.

- Да, сейчас я один. Хотите, я вас познакомлю? Ей, когда я ухожу, нужен кто-то, кроме города, а мне уже скоро…

11

В неслучайность случайного Олег Евгеньевич окончательно уверовал, когда очередной алкоголик, на сей раз с мушкетерскими локонами, предложил купить сирень.

- Как же вы сегодня без сирени? - вопрошал «мушкетер». - Невозможно! Вам необходима сирень! Сейчас эта, потом - та. Триста двадцать и еще сорок.

Разумеется, Шульцов купил, уже зная, кому. Темно-лиловые преждевременные гроздья напоминали о винограде и почему-то о дорогах. Бесконечных, сходящихся и разбегающихся, на которых можно найти то, что нужно именно тебе; главное, не поднимать ненужное, как бы ни кричали доброжелатели, что под ногами - кошелек, кольцо, свиток. Не брать чужого это много больше, чем просто не воровать…

- Мы сегодня были… неподалеку, - подал голос Аркадий Филиппович. Похоже, он тоже догадался, но бывшие следователи догадываются иначе, чем историки.

- Мы любим Обводный, - откликнулся новый знакомый, у которого все еще не было имени. - Особенно ночью… Его недооценивают, вернее, не понимают, а он связывает куда больше, чем кажется. Сюда.

«Сюда» было в двух шагах от самой строптивой из видеокамер.

- Олег, - резко окликнул полковник, - вы не забыли, что у вас вечером важное дело?

- Оно терпит, - улыбнулся Шульцов. Сосед мог и должен был заподозрить подвох, но историк не сомневался: здесь и сейчас их не ждет ничего дурного, а она уже стояла в выходящих прямо в арку дверях. Порождение города, она была создана для белой ночи и лиловой сирени. И для него .

- Я нашел, - сказал мужчина, - теперь ты не будешь совсем одна.

- Я и не была… - женщина поднесла руку к виску, - но я рада. Вы войдете?

- Разве что ненадолго, - Шульцов протянул хозяйке букет. - Мне сказали, что вам нужна эта сирень, но этот вечер вам еще нужнее.

- О да, - она улыбнулась, - мы пойдем гулять. Я так долго гуляла одна…

- Тогда, - решился Олег Евгеньевич, - проводите нас до Старо-Петергофского.

Кажется, у нее на плечах была шаль с кистями, как на не отданном Агриппе портрете. Кажется, они говорили о Новой Голландии и о том, как кричат чайки. Кажется, они шли долго…

Позвонила Соня, сказала, что идет разводить мосты с Геннадием, она еще была счастлива, она запомнит эту ночь, ее все запомнят, а утро сейчас не важно, ведь его пока нет.

- Старо-Петергофский, - негромко напомнил Олег Евгеньевич. - Если я вам понадоблюсь, вот карточка.

- Спасибо. - У нее и рука была словно нарисованной, узкой, с длинными пальцами и единственным кольцом. - Я вас позову, если… Если мне станет очень плохо.

И тут сосед все-таки спросил, вернее, сказал. Он был прав: с карамазовской фантасмагорией следовало кончать, причем быстро, но Шульцов заговорить о бывших мужчинах сейчас бы не смог. Впрочем, он не был полковником и другом Григорьича, на котором висит безнадежное дело.

- Вы хотите узнать, как это происходит? - Женщина казалось слегка растерянной. - Не знаю… Они отвратительны. Что с ними бывает потом, я не думаю. Это важно?

- Это не важно, - неожиданно заверил полковник, но она хотела говорить, очень хотела.

- Я могу жить без него, - бывают голоса, в которых вечно звучит скрипка, - и я живу, когда остаюсь одна. Я смогла бы жить и без города, но не без них обоих… Я не могу не гулять по этим улицам, они моя жизнь, так же как и он… Мы всегда любили друг друга, но та, кого он нашел первой, пыталась притворяться мной. У нее долго получалось…

- Это в прошлом. Поверь. Это. В. Прошлом.

Прозрачный, будто светящийся город, двое у решетки канала, весна, вечность…

- Идемте, - Шульцов подхватил полковника под руку, и тот не возражал. Старо-Петергофский проспект был странно пуст и еще более странно пах отсутствующей сиренью и только что прошедшим дождем. У Нарвской площади полковник очнулся.

- Эти перерожденные свиньи, - с видимым трудом заговорил он, - могут стать хотя бы донорами?

- Не думаю, - вынудил себя поддержать разговор Шульцов. - Да и вряд ли их в таком качестве примут. Кому религия не позволит, кому Булгаков: свинячье сердце неприятней собачьего. Кто знает, что от донора-кабана перейдет к человеку, да и само знание, что ты местами скотина…

- Я предпочту инфаркт, - согласился полковник, - но эта женщина не похожа на Кирку, о которой писал Кун.

- Она родилась, появилась, возникла здесь, у Обводного канала. Мне кажется, она не только Кирка, как он не только Одиссей… Город, в котором мы живем, вобрал в себя слишком много имен и душ, чтобы его боги и герои слепо повторяли других.

- Кирка… - Аркадий Филиппович вопреки актуальному законодательству вытащил сигареты и закурил. - И при этом - Пенелопа… У бизнесменов и джигитов не было ни единого шанса ни по одному азимуту. Вы попросите ее сменить маршрут?

- Попрошу, но, думаю, она сделает это сама. Что вы решите?

- Не я, и, скорей всего, ничего. Жаль, что о таком не расскажешь. Знай элита, чем ей грозит свинство, она бы постаралась вести себя по-людски, и у нее получилось бы. У наглецов и трусов всегда получается, а Цирцея в Ленинграде должна быть. И Пенелопа…

Ткать и распускать свою работу, терпеть навязчивых женихов, представлять, как их пронзают стрелы, мечтать об этом? Зачем? Зачем отводить прожорливой дряни столько места в жизни, пусть та и не кончается? Наглецы сами выбирают свою судьбу, они и не терпящий скотства город.

- Пенелопы в России не переводятся, как и Одиссеи. Хотя, пожалуй, надо говорить «в Россиях» или, по крайней мере, «в Петербургах - Ленинградах». Кроме того…

- Да?

- Аркадий Филиппович, я могу ошибаться…

- Вряд ли.

- Если так, то очень жаль. В мире становится слишком много свинства, и я больше не уверен, что все оно наше собственное. Мы нашли по крайней мере один Перекресток, теперь мы встретили того, кто приходит и уходит. Андрей Григорьевич начал говорить о вакулинской гипотезе поэтапного захвата Земли, имевшего место во времена становления первых цивилизаций. Я с этим не согласен, но то, что творится с человечеством, все сильнее напоминает болезнь, причем инфекционную. С другой стороны, болезнь при желании можно считать захватом организма преследующими свои цели чужаками. Сейчас вы будете смеяться, но ветеринар устроил нам взбучку за непривитых котов. Не важно, что они сидят дома, важно, что никто не знает, какую дрянь мы приносим на ногах.

- Не заметить разгуливающего по городу леопарда трудно, - полковник отбросил окурок, сошел на проезжую часть и поднял руку, - но леопардов немного. В отличие от блох и клещей. Что ж, будем иметь в виду и такую опасность; само собой, не сегодня. Мне надо звонить Григорьичу, а вас ждет Марина.

12

Соня разводила мосты, Марина спала, а Шульцов бродил по квартире, выходил на балкон, возвращался, садился у компьютера, смотрел то погоду, то новости, вставал и сам не знал, чего хочет. Вот чего он точно не хотел, так это спать. В четыре историк заставил себя почистить зубы, и тут запели жрецы. Историк схватил телефон.

- Ол-лег Евв-геньевич, - заплетающимся языком произнес директор, - н-наберите на Ют-тубе «Солов-ваго… с-скандал»… И з-забудьте в-ваши проб-блемы!

- Николай Иванович!

- З-забудьте… Их н-нет! Вы - п-прекрасный у-чченый, но это… в-вторично… Г-глав-вное… С в-вами м-можно идти в раз-зведку… Со мной - н-нет, но я… в-вас у-вважаю. Д-да, я п-пью… За н-науку и П-питер! Ис-с-тина в в-вине, а м-мир с-спсет к-красота… В-ключайте, эт-то приказ! П-пока!

Ролик был совсем свежим, однако просмотров успел собрать немало. Шульцов надел наушники, щелкнул мышью и узрел Агриппу.

Корифей давал ожидаемую пресс-конференцию и при этом по странному совпадению или не совпадению тоже был пьян. Что называется, в стельку.

- Я, - вещал он, вперив остекленевший взгляд в битком набитый журналистами - еще бы, такая сенсация - зальчик, - требую… пресечь попытки… нападки… дискредитации… происки… КГБ обязан… Там не мои трупы! Мне подложили… свинью… Вместо свиньи… Я т-точно знаю, кто меня… з-заказал… И за сколько… Сотни тысяч… Миллионы… В соответствии с п-планами… Даллеса и этих… м-мудрецов… Это з-заговор, товарищи… В моем л-лице… Заговор против м-меня и…

- Против меня и отечества, - подсказал лохматый парень в пустынном камуфляже.

- Вот! - поднял палец Соловаго. - Против меня и очетества… Я, как национальное достояние… Что вы ржете?! Козлы!.. Вы меня… у меня! Я в-вас, сволочи… Охрана!.. Охрана!!!

Наверное, это было смешно, только Шульцова хватило на полторы минуты из четырнадцати. Историку стало противно до неистовства, и это чувство требовалось немедленно смыть. Олег Евгеньевич на минуту замер посреди кабинета, понял, что сейчас сделает, и, счастливо засмеявшись, ворвался в спальню.

- Марина, - велел он, - вставай! Немедленно!

- Ты… - Жена растерянно заморгала неподведенными и от того невозможно родными глазами. - Что? Что такое?!

- Вставай, - Шульцов уже вытаскивал из шкафа синее платье, которое он любил, а Марина не носила года четыре. Зря не носила! - Надевай, и пошли.

- Куда?

- Белые ночи не только у Невы… На Автовской зацветает сирень, и я ее тебе сейчас наломаю!

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

07.03.2019

Table of Contents

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12